';

Доктор Василий Храпач в проекте «100 историй успеха украинских докторов»

ВАСИЛИЙ ХРАПАЧ

д.м.н., пластический хирург, г. Киев 

М.А.: Василий Васильевич, что для Вас успех и каков Ваш личный рецепт успеха?

В.Х.: Успех – это самореализация. Я довольно амбициозный. Всю жизнь работаю, мне часто говорят, что я слишком много работаю. Успех — это когда достигаешь того, чего ты хочешь. Мне повезло, моя специальность, моё призвание, место заработка денег – все совпадает. Я вижу в пациенте не только средство к существованию, но и реализацию себя, то есть получаю радость от того, что сделал удачно операцию. Счастливые глаза пациентки – это наверное и есть успех. А все остальное прилагается.

 

М.А.: Опишите себя в двух словах.

В.Х.: Независтливый трудоголик

М.А.: Коллеги говорят, что в Вас есть ген дружелюбия.

В.Х.: Да, говорят, наверно есть такое.

М.А.: Что для Вас главное? Для Вас приносить пользу это жизненное кредо?

В.Х.: Да, я воспитан так. Я когда в пробках стою, понимаю, что главная потеря нашего общества – это неуважение друг другу. Я прежде чем что-то делаю задумываюсь – не доставлю ли беспокойство окружающим.

М.А.: Правда ли что все дороги ведут в Рим? И какая была Ваша дорога?

В.Х.: Все-таки привела в Рим и продолжает приводить. Самосовершенствующийся трудоголик. Я все время стараюсь что-то новое изучать. Например, иностранные студенты. Мне было интересно смогу ли я сними заниматься, тем более спасибо нашему университету, разрешили заниматься по западным программам. Это то же самое самосовершенствование, хотя с другой стороны – потеря времени.

М.А.: Каким был Ваш путь профессионального роста? Сколько лет Вы в своей профессии?

В.Х.: Страшно подумать. В 1978-м году я закончил в школу. Я из семьи военных и я первый, кто не военный, хотя в крови что-то есть. Я должен был идти в армию. С третьего раза я поступил в мединститут, это был выбор моей мамы. Перед институтом я пошёл работать санитаром на скорую помощь, чтобы посмотреть понравится мне это или нет. Мне это понравилось

С третьего раза я поступил, через тернии к звёздам. Весь институт я практически где-то работал: медсестрой, санитаркой, на шестом курсе я работал врачом, я работал в реанимации, я работал в общей хирургии, в сосудистой хирургии, я работал на первых эндоскопах, на ультразвуке. Я никогда не был в науке. Мой первый шеф Владимир Сергеевич Земсков, он к сожалению умер, предложил мне заниматься наукой, в 1991 году будучи врачом хирургии, дежуря на скорой помощи я защитил диссертацию кандидатскую и решил, что нужно учиться дальше. Я встретился с друзьями, теперь я понимаю, что этим привлек внимание, мне предложили поехать на стажировку. Я поехал. За четыре месяца я потратил 150 $. Вернулся очень худой, все время есть хотел. Еды катастрофически не хватало. Италия очень дорогая страна. Моя зарплата была семь долларов, а чашка кофе стоила доллар. Но мои друзья финансировали меня, совершенно бескорыстно, я обучался там. Через четыре месяца мне предложили остаться у них работать. Но я вернулся в Украину, это был период, когда все хотели творить для страны, я творил. Я стажировался в общей хирургии, в частной клинике, я, наверное, один из первых там обучался. Мы поддерживаем отношения, раз в год я встречаюсь со своим учителем.

Потом меня в очередной раз взяли в институт, Владимир Сергеевич, я на кафедре преподавал студентам и параллельно делал пластические операции. Тогда это в новьё было, это были 90-е годы. Пластическая хирургия зародилась в 90-е годы, не только у нас, но и в Европе. Сейчас моё кредо – я раз в 2-3 месяца еду куда-то обучаться. Сам параллельно лекции читаю. Поэтому Рим для меня — это второй дом. Третий – Стокгольм. Там я был супервайзером, они меня «супер Васей» называли. Там защитились мои студенты, я ужасно этим горжусь.


М.А.: Расскажите немного подробнее о Ваших коллегах, о Ваших друзьях, с кем Вы начинали, с кем Вы остались до сих пор?

В.Х.: Я остался со всеми, кто не умер. Моей маме сейчас 90 лет, и она говорит, что боится звонить куда-то, чтобы не сказали, что человек умер. Мы с ней, кстати, родились в один день. Я её лучший подарок.

Со всеми в хороших отношениях, я ни с кем не ругаюсь. Хотя пытаются нас лбами стукнуть, но мы все люди разные, у каждого свой путь. Ещё и происхождение имеет значение, я киевлянин. Меня никогда не интересует национальность, я вырос в советское время, тогда это никого не интересовало. Всех людей я воспринимаю как они есть, бывают конечно случаи, когда на кого-то обижаюсь, но происходит, что потом все равно возвращаешься. Я вообще не люблю говорить нет, чем пользуются моей пациентки.

М.А.: Ваши пациенты – это Ваши друзья?

В.Х.: Они доверяют мне. А сейчас происходит что-то интересное. Реклама идёт такая, лишь бы завлечь. С другой стороны, идёт отсев. Если человек верит в то, что без разрезов ставят молочную железу или протез, бесшовный метод, регенерация – некоторым клиникам нечем больше завлечь, поэтому начинают сказки рассказывать, а поэтому они забирают ту часть пациентов, которая мне не нужна, потому что мне нужно, чтобы у человека хоть чуть-чуть интеллект был, чтоб он понимал, что в парикмахерской то, что обещают не сделают. А сейчас у нас свобода выбора, наверно это большой плюс, люди ещё продолжают думать, что кто-то о ком-то думает. На самом деле человек рождается и умирает один, он один в этом мире. Сам за себя отвечает.

М.А.: Косметологи и хирурги друзья?

В.Х.: Конечно! Мы не конкурируем. У нас странная страна, нам постоянно нужно кого-то лбами столкнуть. А люди, которые делают крышу, не конкурируют с теми, кто делает фундамент. Косметологи без нас не могут, потому что мы фундаментально двигаем ткани. Мы отдаем им для отшлифовки. Сейчас появились филлеры, это великолепная вещь. Зашла наверно такая же вещь как с мобильными телефонами. Появились мобильные телефоны – нужны были маленькие батареи, у нас появились батареи – появились автомобили электрические. Все связано. Тоже самое и здесь. Больше стали уделять внимание эстетике. Эстетика развивается как сфера научно-практической деятельности. Там появились деньги и сразу же пошли технологии. То, что мы сейчас знаем о лице, 20 лет назад мы знали только, что есть нос, глаза и уши. Сейчас мы уже знаем эти слои, которые там есть, что происходит во время старения с эстетической точки зрения. Мы и стоматологи двинулись так вперёд. Есть востребованность, сразу пошло решение вопросов. У каждого своя ниша. И с пациентами тоже, кто куда, к кому идёт. Иногда некоторые пациенты по национальному признаку, кто-то идёт по принципу с одного села. У меня была пациентка, которая пришла ко мне, потому что её муж тоже интересовался 21-ми Волгами. В Facebook своего кота выставил, пришла пациентка, которая любит котов. Просто врачу доверяют. Ведь пациентка доверяет жизнь. Мне, анестезиологу. Мало ли что может случиться. Есть процент, что человек может умереть от пластической операции. Это известная вещь. Сейчас одна из причин, почему так пошла в рост хирургия, потому что мы обеспечиваем достаточно минимальным риском наркоз и саму операцию. У нас количество осложнений по сравнению с десятилетней давностью намного меньше, но они есть. Врач не делает их специально, многие начинают говорить: я хотела то, а получилось другое, но ведь никто плохо специально не делает. Люди разные, заживает по-разному, за пациентов переживаешь конечно. Обидно, когда пациент обращает внимание на какую-то мелочь. У хирургов самая низкая продолжительность жизни среди других специальностей. Самая большая у дирижеров, корреспондентов и у фотографов.

М.А.: А какой самый интересный комплимент Вам когда-нибудь делали?

В.Х.: Это книгу можно писать. Одна пациентка назвала меня «Доктор Пуш-ап», другая – после пластики лица сказала, что я Макс Фактор. Самое весёлое всё-таки «Доктор Пуш-ап».

М.А.: Как меняются запросы пациентов? Влияет ли на них мода?

В.Х.: Конечно. У меня даже лекции есть на эту тему. Влияет. История эстетической медицины очень интересная. Профессионализм сейчас не в моде. Главное сейчас громче кричать. Рекламу смотришь, каждая фирма старается что-то такое влепить в Facebook, чтобы привлечь внимание, что только она делает такое выдающееся.

Эстетика появилась в начале 20-го века. Пластическая хирургия очень сильно связана как ни странно, с войнами. У меня есть лекции, я стараюсь брать их из нормальных источников. Кстати, первое лицо сделали не женщине. Сделали польскому аристократу. В начале 20-го века.

Почему эстетика очень развита? Это связано с войнами. До этого были реконструкции. Всё что до этого мы находили в папирусах, в древних книжках, связано с восстановлением, чаще всего это выступающие части, нос, уши. Почему? Потому что, во-первых, тогда было холодное оружие и любили отрубать друг другу, а во-вторых, палачи работали. Они беглым рабам рубили или нос, или уши, чтобы видно было (сейчас только шулерам режут уши), ему нужно восстановить. У него есть деньги. А ещё в древнем Египте появились методики, по которым восстанавливали носы. Методики называются египетские, итальянские, но потом немножечко церковь всё это прекратила, и в конце 19-го века, к тому времени уже наркотики появились, обезболивать могли, появилось направление реконструкции уже более современное. В начале 20-го века в двадцатых годах, после первой мировой войны, появилась эстетика. Когда короткие юбки и глубокое декольте? После войны. Почему? Потому, что во время войны нехватка мужчин, их убивают, женщинам нужно себя лучше показать, во-вторых, за четыре года войны женщина практически свой период соблазнительности теряет, а к окончанию войны подрастает уже новая девочка. Поэтому увядающей части женского населения нужно выглядеть лучше. К тому времени и хирургия подоспела. В конце двадцатых годов Жозеф в Германии, наладил целую процедуру эстетической медицины, тогда пошли омолаживающие операции, ринопластика, – все это пошло в массовом порядке. Несколько было витков, все связано с войной. А вот скачок произошёл в девяностых годах. Почему? Потому, что появились новые технологии, новые нитки, обезболивания, все совершенно новое как в медицине, так и в пластической хирургии. Всё это стало доступно. Потом произошёл революционный скачок в виде филлеров. Недавно посмотрел концерт Пугачёвой – это же бомба. Мои коллеги поработали так, что она сейчас выглядит лучше, чем раньше. Это гордость за профессию.

М.А.: Расскажите о Ваших учениках. Кем из них Вы особенно гордитесь?

В.Х.: Всеми. Я чувствую себя молодым, но когда говоришь об учениках – там ученик, тут ученик. Единственное что скажу, что это тоже моё призвание. Я люблю студентов. Меня учили бесплатно, и я учу с душой и все свои знания абсолютно бесплатно отдаю. По принципу того, что пока они освоят то, что я им даю, я буду уже далеко впереди. Многие в это не верят, но последние 10 лет так и происходит. Я успеваю уходить от своих учеников. А это главный принцип преподавателя. Всё меняется, пластика очень динамичная и многие ученики всё-таки обгоняют меня, я по телевизору вижу такую информацию. Они ориентированы на публику, на аудиторию, они лучше ловят то, что нужно их поколению, а я подглядываю и тоже стараюсь что-то делать, но в приделах разумного, потому что наши понятия немножко отличаются. Мне часто задают вопрос: боюсь ли я конкуренции, нет, я радуюсь за Каминского, я радуюсь за всех. Они в рекламе идут и это ужасно приятно.

М.А.: Существует такое понятие, как нежелание отдавать свое мастерство, опыт. По принципу пусть сами учатся и свой нарабатывают.

В.Х.: Я ничего не скрываю. Если человек скрывает, значит ему нечего показать. Только из-за этого. Я не скрываю. Это арт. Пластика – это не только техническое исполнение. Особенно когда грудь делаешь. Это художество немножко. Мы все разные. Кто-то занимается модернизмом, абстракционизмом, у каждого свое понятие, иногда посмотришь и думаешь господи Боже мой. Сейчас мы имеем доступ к обучению. Вопрос стоит не в том, как научиться, это не проблема, курс везде есть, конференция у нас постоянные. Мы привозим очень хороших лекторов, мы не скрываем, пожалуйста смотрите. Те люди, которые приходят в нашу специальность из-за денег, они обычно немножко отсеиваются, то есть они занимают нишу бизнесовую так сказать. Все мы разные. Хирургия – это ремесло.

М.А.: Что для Вас счастье? Можно ли Вас назвать счастливым человеком?

В.Х.: Да, я счастлив. Я занимаюсь тем, что мне нравится. Благодаря этому я могу обеспечить свою семью, своих детей.

М.А.: Есть ли у Вас хобби? Какие-то увлечения?

В.Х.: Времени нет. Абсолютно. Утром у меня – университет. Сейчас американский хирург приехал, три дня мы так общались, что он вообще не хотел уезжать. Вторая половина дня – одна из частных клиник, а то и две или три, в которых я занимаюсь практикой. К сожалению, государственные больницы не могут обеспечить современного менеджмента, в медицине это тоже важно. Государственная система осталась приказной, а пациент не хочет ходить по горам, он хочет видеть результат. Частная клиника обеспечивает сервис в этом отношении, менеджмент. А деньги приблизительно одни и те же. Я дома ничего не делаю. Хобби – я всю жизнь интересовался машинами. У меня сейчас стоит три Волги. Раньше я их сам чинил. Сейчас не могу. Машины всегда были. А сейчас сын пошёл по моим стопам. Тоже любит машины. Всегда должна быть какая-то разрядка. Ну и у меня кот. Он ждёт меня.

М.А.: Вас же не только кот ждёт? Расскажите о своей семье. Ваша семья гордится вами?

В.Х.: Они терпят. На самом деле вытерпеть хирурга в семье это очень тяжело. Мы с женой три раза знакомились, это только то, что мы вспомнили. Я ей, наверное, изначально не понравился. Вся наша жизнь – это ожидание меня. Я когда дежурил и на скорой, и.о. заведующего был – всегда ставил себя на все праздники, мне было стыдно, как это я поставлю кого-то другого дежурить. Приходил домой раз в два дня. Благодаря этому я приобрёл опыт. Но они все росли без меня. Редкие выходные дома. Я не педагог дома. Мне главное, чтоб меня никто не беспокоил. Жена дома руководит. Главное – в голову воткнуть мужу, чтобы он думал, что это он придумал. Дома я сейчас практически ничего не делаю. Не успеваю, потому что возвращаюсь домой где-то в 9 -10 вечера. Это физически невозможно.

М.А.: Как Вам на всё хватает сил?

В.Х.: Не хватает. Во-первых, у меня команда, это то что сейчас любят говорить американцы. Они меняются конечно, они перекрывают всё, я прошу прощения перед пациентами, но я не могу успеть. Я воспитан по-другому. Я не успеваю смотреть за ними, смотреть до и после. Западная система не предусматривает, что я должен каждый день лично делать перевязки. Это делают мои ассистенты. То есть я сейчас сижу с вами, а у меня больная готовится к операции. Технологичность процесса. Я трачу время на переезды между клиниками. Хочу решить этот вопрос и консультировать в одном месте.

М.А.: Если бы у Вас была возможность вернуться в прошлое и освоить другую специальность, не медицинскую, чтобы это было?

В.Х.: У меня когда-то уже спрашивали. Я ответил, но это смешно. Мне нравится, как крановщики работают. Я с удовольствием на это смотрю. И экскаватор, и кран – мне почему-то это нравится. А по призванию я, наверное, всё-таки военный. Есть такая профессия родину защищать. Она во мне немножко остается. Как выяснилось, автомат Калашникова я могу разобрать до сих пор. Я просто не хочу в эту современную политику лезть. Наверное, у меня там призвание было. Но в конце концов разницы особой нет, поэтому, наверное, я всё-таки на своем месте.

М.А.: А какое бы желание Вы загадали золотой рыбке? 

В.Х.: Только здоровье. Но я не буду говорить кому.

М.А.: Расскажите какой-то курьезный случай из жизни пациентов. Из жизни студентов.

В.Х.: Вся жизнь курьезная. После протезирования я всегда всех предупреждаю, что они беременеют. Рекорд – это через две недели после операции. Позвонила сказала, что всё, готова. Почему? Потому, что более раскованная, более весёлая. А курьезная…Я даже не знаю. Так сразу сложно сказать.

М.А.: Расскажите что-то интересное про студентов. Вы строгий педагог?

В.Х.: Студенты всегда интересные.

Практически никогда не спрашиваю. Максимум, что я могу – тестирование. Мне повезло с преподавателями. Все равно ведь стараешься какой-то образец брать. Те, которые вели на младших курсах, они не спрашивали. Они могли спросить только чтобы посоветоваться. А это совсем другое. Вот я в этом стиле преподаю. Я не строгий. Если есть возможность малейшей поблажки студенту, то она есть. Главная задача преподавателя, особенно экзаменатора, – выяснить учил ли, работал он или не работал. Потому что если ты поставишь двойку человеку, который всю ночь учил… Он может не знать, но ты должен выяснить старался он или нет, вот это самое главное. Задача преподавателя выяснить почему он не учит. Это тоже важный вопрос. Мы сейчас пытаемся сделать студентов индивидуалистами, как американцы. Но они не индивидуалисты. Современная молодёжь нуждается больше в защите, чем моё поколение. Мы росли коллективом, толпой, а у них толпы нет. Система обучения должна меняться конечно. Требовать с них западную систему тяжеловато.

Курьезы происходит каждый день. Например, когда отпрашиваются по одному. Бабушка умерла, свадьба… Следующий заходит, слушаешь и говоришь: вы хоть как-то состыкуйтесь один с другим.

М.А.: Вы суеверны?

В.Х.: Да. Очень. Я атеист, я не особо религиозный. Но я люблю ходить в церковь, я хожу туда, потому что я там отдыхаю. Особенно в католических. В каждой стране, где бываю, у меня есть маленькая церковь, куда я захожу, просто сажусь. Я люблю ставить свечки. Это все мои друзья знают. Я суеверный, но хирурги все суеверны. Я не надеваю с левой перчатки. Вначале надеваю правую. У нас, как у космонавтов, есть свои прибамбасы, которые мы стараемся соблюдать.

М.А.: Расскажите какие ещё есть традиции и суеверия у хирургов.

В.Х.: Шестое чувство — это железно. У меня был случай, когда я ехал с утра и не лежит у меня. У меня была анастезиолог, которому сейчас 81 год. Потом приходит и говорит, что-то у меня с утра сегодня не лежит. Заходим к пациентке. Я и говорю, что не лежит у меня сегодня оперировать, давайте завтра. Она говорит, что не хотела нам говорить, но у нее то же самое. Мы втроем сели, попили чаю.

Должны были оперировать в 10. В 10-30 вырубили свет, тогда это была очень большая редкость. Мы все втроем порадовались и на следующий день мы её благополучно прооперировали. Я стараюсь не оперировать в свой день рождения. Я с уважением отношусь ко всем предрассудкам, которые выдают пациенты. Был период, когда на 13-е число пятницу у меня невозможно было записаться. Пятница 13-е у меня пустой день. Полнолуние. Всё это учитывается. Пациенты обычно говорят. Я не могу сказать, что кто-то сидит и нами управляет, но если предчувствие есть, то лучше этого не делать. Когда мы открываем отделение, то стараемся мальчиков первых прооперировать. А я даже когда-то открывал очередное отделение, так пошёл на соседний этаж, одолжил пациента с грыжей, он согласился, нормальный парень был. Прооперировал, все нормально было. Перчатки начинаю надевать с правой руки. Никогда не говорится об окончании операции, о времени. У меня когда-то пациентка чуть не умерла в хирургии, ей делали вросший ноготь, была реакция на лекарства. Всякое бывает. Нет маленьких операций.

М.А.: Говорят, что медицина — это наука вторая по точности после религии.

В.Х.: У меня на даче сосед напротив, сейчас живёт в Мексике, приезжал, когда я ещё докторскую писал. Он доктор наук, профессор. Я ему показал, то что мы пишем, достоверности. Он сказал, что это все бред. С математической точки зрения мы просто показываем, что мы что-то пытались сделать. Я где-то читал, что до 15 % наших пациентов – это труднодиагностируемые пациенты. Я раньше иногда сидел в Минздраве, до этой команды. В экспертном совете. Понасмотришься там. Все обвиняют врачей, был больной, совершенно безнадежный. Врач приходила в больницу, переживала за него, а другая пациентка сказала, что она ходила коррупцией занималась. Но это бред какой-то. Душу отдаешь каждому пациенту. Сейчас идёт система рассмотрения пациента как чистого клиента и всё. Да, нас поставили в эти условия, но одно дело, когда человек барыга, стоит продает на авторынке машину, зная, что там подшипники побитые и все прочее, но он сплавляет. В медицине пока этого нет. Даже при этом бизнесcовом подходе. Государственные вообще упали духом, частные иногда гонятся за этим лжеменеджментом, но все равно вот эта грань она не переходится за никогда. Всё-таки человеческие отношения есть.

М.А.: Как помочь пациенту выбрать своего доктора?

В.Х.: Да никак. Как мы выбираем машину, как мы жён выбираем, или жены выбирают нас. Когда мы думаем? В пробках. Сижу, думаю, анализирую, в консультациях тоже отсеиваю. Я консультирую достаточно плохо с точки зрения пациента. Когда-то одна пришла и говорит: я три раза оперировалась, исправляли, но меня хорошо консультировали, а Вы плохо консультируете. А я посмотрел и сказал: да я попытаюсь что-то сделать. Вас консультировали хорошо, оперировали плохо. Давайте сделаем наоборот.

Я пять раз был за границей. Там короткие курсы были по тому, как работать с пациентами. Я даже танцевал с лектором, почему-то он меня выбрал. Мы танцевали, чтобы показать, как нужно ввести в операционную. Каждый пациент имеет того доктора, которого выбирает. Я всегда говорю походите, посмотрите. Кто-то больше лапшу на уши вешает, кто-то меньше. Мне одна барышня сказала: Вы мне не нравитесь, вот я была на консультации, там доктор идеальный, он мне нравится, звонит каждый вечер по три раза. Я говорю: у меня времени нет звонить. Выбирайте или того, кто оперирует с утра до вечера, или того, кто одного больного выщелкивает неделями. Хирургия – это ремесло. Каждый день нужно работать. Если ты каждый день иголку держишь в руках, то соответственно всё это и получается. В нашей профессии самое главное сочувствие. Мы все болеем, я сам несколько раз хорошо болел, один раз я выбрал доктора, она мне говорит: я только после декрета, ничего не знаю. А я и говорю: у вас глаза добрые. Трудно клинику выбирать. Кто-то ловится на то, что там пирожки дают, кофе, ещё что-то. Когда-то я читал про французские машины, то что в машине может быть или дизайн, или техническая начинка. И то, и другое не сходится. Например, немецкие машины, дизайна практически нет, вот вам наше качество. И эти все мелькающие, сверкающие, раздражающие панели, это расчёт на лохотрон. То же самое и в медицине. Где-то клиники светятся, а где-то ищут доктора, к которому на год запись идёт. Многие ищут себе подобных, если оно жуликоватое, то идёт к подобному.

М.А.: Расскажите Ваш любимый анекдот.

В.Х.: Когда он родился, дома никого не было. На столе лежала записка: молоко в холодильнике.

Мой самый любимый анекдот. Когда-то у Градского вёл концерт ведущий, рассказал такой анекдот про Киевский торт. Я его переделал, обычно в аудиториях рассказываю.

Выставка тортов. Французский торт – надпись: лучший торт в Европе. Американский торт – Лучший торт в мире. Киевский торт – лучший торт из тортов, представленных на выставке.

Я на конференциях говорю: этот лучший хирург из Винницы, а я лучший из тех, кто здесь сидит.

Анекдотов много хороших. Я люблю их рассказывать.

М.А.: Расскажите о своих наградах. Или может быть Вы вспомните какую-нибудь свою первую.

В.Х.: Наград у меня особо нет. А моё обучение, наверное, главная награда. Когда я в Италии, семья Исполонэ. Марио уже умер, а Жан-Карло остался. Они меня учили пластике. Они меня как сына приняли, учился у них. Я в больнице жил тогда, денег не было. И наверно это самое такое большое воспоминание. Потом это Николай Олегович Милонов. Это академик, он уже умер в Москве. У меня есть эти все сертификаты. А так я езжу постоянно. И мне трудно что-то говорить.

М.А.: В Украине тоже много всяких обучений. Отличается ли европейский подход от украинского?

В.Х.: Да, мы прозападные все. А сейчас разделение конечно идёт. Пришла новая генерация, они вообще не смотрят что было до этого. Почему? Потому, что они двигаются вперёд. Они не смотрят на эти предрассудки. С другой стороны, те, которым под 60, им хочется как-то зацепиться, они что-то из себя строят, но пациентов к ним идёт всё меньше и меньше. Я где-то посерединке болтаюсь там, стараюсь за молодёжь подцепиться. Мы уже тоже начали жить и выживать.

Мы привозим очень крутых лекторов, но наша беда в том, что мы не признаем авторитета. Все время они меняются, сегодня мы говорим, что вот это классный парень, завтра он в тюрьме сидит, послезавтра он опять наверху, и понимаем, что перед тобой развод. То же самое, когда я привозил несколько раз очень крутых, значимых хирургов мировых сюда в Украину, даже мои коллеги не понимали с кем они имеют дело. Им нужно обязательно показать, какая у него машина, что у него есть остров. А вот недавно приезжал американец, спрашивает у меня: как их сделать. Я говорю: в конце доклада обязательно покажи какая у тебя яхта, какой у тебя остров, какой у тебя самолёт. Мы похохотали, он сказал, что у них в Америке то же самое. А когда приезжает кадр в башмаках на босу ногу, с телефоном, который изолентой перевязан, говорят: оооо, кто это такой приехал? У нас менталитет такой. Вот это вот, наверное, самое главное. В той же Швеции, на велосипеде приехал, в этом своя крайность. Вот это единственная, наверное, разница. И вот эта вот наша вечная фраза: грошей нема. Это, наверное, тоже мой любимый анекдот.

Мыкола приходит и говорит: Галю, телевизор смотрел, все кричат во время секса, а ты молчишь все время. Галя говорит: ну ладно, давай. Сексом занимаются, она говорит: ну как, начинать? Он говорит: давай начинай! Она глаза закрывает и начинает кричать: ой, грошей нема!!!

У нас вся страна такая. Это конечно раздражает. Я воспитан так, что мы самые лучшие. А вот этот вот лжепатриотизм. Вот мы только пшеницу продавать стали. Вроде мы сельскохозяйственная держава, мы запустили уже космонавтов космос. Меня раздражает, когда министр транспорта говорит, что Германия отдаст нам свои старые вагоны. Ёлки зелёные, это позор. Страна-попрошайка. Вот это и есть разница. На уровне коллег меня достаточно хорошо воспринимают. Могу показать сейчас письмо от моего американского коллеги, он попросил сказать, что принято за границей, и вот несколько моих, лично моих изобретений, я не хвастаюсь. Я, например, транссексуалов делаю немножко по-другому. У меня докторская диссертация по креплению ткани, мой коллега из Мексики подошел и сказал, что будет применять эту методику. Мне ужасно приятно. На уровне регистрации официальной части никак, потому что это как стоять с украинским паспортом на польской границе. Вот если бы это американский паспорт был – да, пошёл бы пятки лизать, вот это вот, наверное, самое главное. Мы себя опустили. Вот это разница у нас. Потому что чуть малейшее, у нас фраза – отдайте нам, даже на уровне общения с коллегами. А вот дайте мне! Да что я не знаю сколько у тебя стоит операция, тебе что сложно купить нормальный иглодержатель.? Или нитки нормальные? Все ходит ноет! Но ничего, проживём!

М.А.: Какие операции наиболее востребованы?

В.Х.: По смене пола, получилось так, что я этим занялся. Практически я единственный, кто это делает сейчас. Я говорю не потому, что горжусь, а потому что я от них отбиваюсь. Сейчас комиссия прошла, психиатры перестали их смотреть. Идут не транссексуалы, а типичные с шизой. Там по глазам видно. А то, что за границей, то самая популярная эта грудь. Второе – это носы. Вот, например, у меня конкретно, я уже давно ими занимаюсь. У меня ринопластика идёт. Ушки сейчас меньше, видно начали ЛОРики делать. Ну а так в основном грудь.

М.А.: Инъекции делаете?

В.Х.: Я не делаю. У меня есть ассистенты. Их делать выгоднее, чем операции. У меня была одна пациентка, которая приходит раз в год и просит, чтобы я сделал ей укол. В этот раз она пришла, у меня не было времени, отдал её ассистентам. Не знаю, придёт она в следующем году или нет?

М.А.: Запись у Вас большая?

В.Х.: Нет, на две недели вперёд. Я предоплаты не беру, клиники не берут предоплаты.

М.А.: Откуда Вы черпаете энергию? Какие у Вас источники? Мотивации? Где Вы берёте энергию, на то, чтобы все успевать?

В.Х.: Я не успеваю ничего. Я стараюсь планово все делать, но у нас в стране невозможно. В Швеции, например, мне говорили в мае, что в ноябре такого-то числа будет митинг. У нас же все вчерашним днём. О том, что американец приезжал, я узнал с субботы на воскресенье, я организовал приезд его в среду, я с ним списывался, в воскресенье он прочитал лекцию, в пятницу мы его отправили. Вот примерный образ жизни. Я, наверное, буду что-то менять, потому что я не выдержу.

М.А.: На что не жалко потратить последние деньги? 

В.Х.: Они у меня всегда последние. На семью. У меня заначки нет. Я им не всё отдаю, но это не заначка, так скажем, распределение денег. Я если два или три дня не оперирую, это аут.

М.А.: Определите географию своих студентов.

В.Х.: Это Нигерия, Гана, а так у меня практически были студенты отовсюду. Японии не было. Канада, Австралия, Европа это само собой, Китай, средняя Азия, Африка есть, арабов много. Мы поддерживаем обратную связь. У них у всех разные английский. Я тоже у них учусь, я у них спрашиваю, это нормальное явление. Во-первых, язык никогда нельзя знать, мы что знаем русский? Мы же не филологи. А во-вторых, я у них попросил, чтобы они презентацию сделали о своих странах. Сегодня я у них спросил, обидно ли им, что их называют неграми? У нас же в стране негр – это нормальное слово, не ругательное. Вчера мне американец сказал, что black можно называть. Я спросил, они сказали, что black тоже обидно.

М.А.: Ваш совет начинающим специалистам?

В.Х.: Медицина специфическая, её по книжкам не выучишь, нужна практика и самоотдача. Не вариант, когда ухватил что-то… широта есть широта. Не нужно обгонять бегущую лошадь. У нас умудряются рекламу давать, когда ещё яйцо не снесено. Ещё, нужно любить это дело. Я когда был студентом, лазил по горам. У нас инструктор был, а он был удмурт… не помню точно. Маленькая национальность, он сказал, что их всего несколько сотен. Летом он по горам шастал. Так он зарабатывал очень много денег, он фотографии делал, по три рубля продавал, туристы брали эти фотографии, он говорил: все видят, что это деньги, но те, кто приходит за деньгами, они больше одного сезона не остаются, потому что горы есть горы. Это тяжело. И только из-за денег туда не пойдёшь. Это как повара. Они ещё дома готовят. Это образ жизни. Практически все, кого я знаю, мои коллеги за границей, они никогда не говорят, сколько они работают. Вот у меня американец был, у них в Америке в большинстве штатов интерн не может работать больше 16 часов в день, запрещено, законодательно. В некоторых Штатах это сняли, потому что хирурги должны работать больше. Сейчас у меня рабочий день начинается с 8 и заканчивается обычно часов в 9-10 вечера. Это неправильно, я понимаю, но у меня есть кот, ему 16 лет, он приходит ко мне, что-то рассказывает…